Поиск
где
Цена
Сортировка по

Сватовство


Тверь

 

...Но в осьмидесяти верстах от Москвы

видел (Иван III) Российское особенное княжество,

державу равного себе государя,

по крайней мере именем и правами.

Со всех сторон окруженная московскими

владениями, Тверь еще возвышала независимую

главу свою …

Н.М. Карамзин «История Государства Российского»

 

К лету 1485 года всем уже стало понятно, что в Москве принято окончательное решение покончить с Тверской независимостью. Нужен был лишь повод для перехода к более решительным действиям, который не заставил себя долго ждать. Перехваченное письмо от Михаила Борисовича Тверского к литовскому князю Казимиру IV, однозначно было трактовано Иваном III как измена союзнических отношений со всеми вытекающими отсюда последствиями. Над Тверью сгущались тучи.

За время своего правления Михаил Тверской лишился почти всего состава боярского, воеводского и даже удельно-княжеского окружения. Они ушли к Ивану III. Последними знатными особами, ушедшими летом 1485 года от Михаила, были удельные князья Андрей Борисович Микулинский и Иосиф Андреевич Дорогобужский. И только Михаил Дмитриевич Холмский, брат известного полководца Даниила Дмитриевича Холмского, перешедшего на службу к Ивану III в 1460-х годах, оставался верен своему князю до конца. Да еще несколько знатных боярских родов, в том числе Василий Данилович и Дмитрий Никитич Череды.

21 августа 1485 года Иван III во главе войска выступил из Москвы. 8 сентября осадил Тверь. 10 сентября, в субботу, московская рать подожгла посады, обстреляв из пушек и пищалей кремль. А на следующий день приехали из города князья и бояре и били челом в службу. Московские летописцы называли их «коромольники». Но город все еще был заперт. Там находился Михаил Борисович, его немногочисленное войско и последние сторонники. В ночь с 11 на 12 сентября, через Тьмацкие ворота, Михаил бежал с небольшой свитой в Литву. Только тогда епископ Вассиан, князь Михаил Холмский, бояре и просто земские люди, до конца сохранявшие верность своему властителю «отворили город Иоанну, вышли и поклонились ему как общему монарху России».

В Тверь посылаются московские бояре Юрий Шестак и Константин Малечкин, дьяки Василий Долматов, Роман Алексеев, Леонтий Алексеев для приведения горожан к крестному целованию, т. е. присяге на верность Ивану III. Через три дня, 15 сентября, все необходимые процедуры были закончены и Иван III въехал в город и обедню слушал в Спасе. А 29 сентября Иван III возвратился в Москву. Тверским наместником был назначен боярин Василий Федорович Образец-Добрынский.

 

Степан Григорьевич.

 

Полгода спустя, свежим и солнечным морозным днем по Тверскому посаду шел купец.

Степан Григорьевич Дмитриев был мужчина уже далеко не молодой, но ещё крепкий. Пятидесяти лет от роду. В лисьей шубе нараспашку, в шапке с поднятыми ушами и без рукавиц. Степан Григорьевич как бы и не замечал ни щипавший щёки мороз, ни кланявшихся ему работников, восстанавливающих сгоревшие дома и постройки. Посад уже почти отстроился после сентябрьских событий, но топоры ещё весело стучали то тут, то там. А купец шёл, отстранившись от всего этого. Задумался. И думка у Степана Григорьевича была такая. Вот вроде бы и все хорошо, и здоровье пока есть и с новым наместником московским Василием Федоровичем опять же купечество тверское договорилось и заслуга в том его, купца Дмитриева, первостепенная. Лавки да склады открылись и работают, соответственно торговля в рост пошла. Жизнь то, вроде бы, по новой запустилась. Рождество опять же. Ан нет, червячок внутри точит. И знал Степан Григорьевич, что это за червячок. А как с ним быть то? Сын родной — Ванька, вот он и есть червячок. Единственный. Не дал господь больше детей. Вроде бы и парень получился не плохой. Неглуп, ловок и задорен, прямо как сам в молодости. А чего-то не хватает? Да, ветер в голове. То девки, то игрища, а к делу отцовскому нет тяги. Это-то и проблема. Сам-то Степан в его годы уже такие дела делал. Ого-го. Из низов выбивался. В этом, наверное, вся разница. На готовом на всем Ванька рос, нужды не знал. Чувствовал Степан, силенки уж начинают оставлять. Уставать стал там, где раньше бы и не заметил. Поездки его бесконечные тяжелей даваться стали. Самое время приемника выдвигать. Да он вроде бы и не отказывается. А только все, чтоб отца с матерью не обидеть. Не то чтобы из-под палки, но и без особого рвения. А ведь может. Чувствую, может. И смекалки, и дерзости ему не занимать. Но края видит, по-глупому на рожон не полезет. Желания нет. Мать говорит, перебесится. Пора бы уже. Двадцать годков стукнуло. Ох, как пора.

Так за этими думками подошел Степан Григорьевич к дому. Отворил калитку и вошел во двор, тут вроде бы и проснулся. Собаки, увидев хозяина, радостно скулят, хвостами пляшут. Радуются.

- Ну, ну, черти, потом, потом.

Сапоги от снега отряхнул, да поднялся в дом. Скинув в передней шубу, сразу направился на женскую половину к супруге. Обнаружил Ольгу Михайловну за молитвой. Мешать не стал, развернулся в горницу, наказав по дороге дворовой девахе принести чего-нибудь, перекусить. За перекусом и застала его жена.

- Здравствуй, Степан Григорьевич. Как сам?

- Спасибо, Олюшка. Садись, перекуси со мной.

- Нет спасибо, мы уж пополдничали. Куда с утра-то убежал?

- Ходил на меховой склад, остатки снимал. Этой зимой уж ничего, однако, не продадим. Теперича, видимо, до осени пролежат. Да там и не много осталось. Так что всё в порядке. А ты Олюшка, чего это среди бела дня поклоны бьешь? Случилось чего?

- А ты новости-то не слыхал?

- Какие новости?

- Так почитай вся Тверь только об этом и говорит. А ты ни сном ни духом.

- Так об чём речь-то?

- Да как о чем. Князя Михал Дмитриевича Холмского арестовали и семью его. Сказывают, удела лишили.

- Да ты что!

- Говорят, указ из Москвы пришел. В заточение его, в Вологду. Так вот.

- Господи, спаси и сохрани.

- А ещё боярина Василия Даниловича Череду с домочадцами под выселение в Устюг. Так же лишив владений. А больше вроде бы никто под вывод не попал. А ты говоришь поклоны.

- Ну и дела. Вот чувствовал я, что ещё аукнется в Твери московский приход. Чувствовал, что не может вот так просто закончиться. Так нет, уж все расслабились. Конечно не нашего ума дела княжеские да боярские, а все одно — князя жалко. А уж про Василия Даниловича и слов никаких нет. Хороший человек, хоть и боярин, да не чурался дружбы с нами — купцами. Да и что тут говорить, сосед как-никак. Дом, через два на третий. Почитай полжизни бок о бок. Беда.

- А Ванька-то, Ванька-то как теперь?

- А что Ванька?

- Да как что. Ванька-то с Машкой Чередой ходит. Как теперь-то?

- Как ходит?

- Да ты что Степан. Уж год как вокруг неё вьется. А сегодня пришел, лица на нём нет. Черный весь. Руки в кровь разбил.

- Об кого разбил?

- Дак об стену, от злости, как. И воет, воет.

- Вот так дела. А я-то привык, что у него все девки разные. То одна, то другая. Ветер короче.

- Какой ветер. Это ж когда было. Год уж как он только к ней и ходит. Вообще кроме складов своих ничего не видишь.

- Год уже говоришь.

- Год, год.

- А у них там это, ещё ничего...?

- Да ты что, Степан. У Василия Даниловича все строго. Там сраму отродясь не допустят. Да и Машенька девушка приличная.

- А ты уж к ней и присматривалась?

- А как не присматриваться. Смотрела. Соседи все ж. Да и девка на выданье. Хотя, что толку. Хоть и девка хорошая, да дочь боярская.

- А как думаешь, подойдет она нашему Ваньке?

- Ты серьезно?

- Ну да.

- Если уж прямо говорить, я конечно ни одной невестке не завидую, но лучше её во всей Твери не сыскать. Собой видная, не глупая и с огоньком. С любой другой Ванька быстро заскучает. А с этой не соскучишься. Знает, что хочет, но разумна.

Задумался Степан Григорьевич крепко. Запустил бороду в кулак, облокотившись на край стола. Минуту молчит, другую. Смотрит в одну точку и молчит. Думает.

- Ну, так что, Степан? Что делать-то?

- А ну ка, Олюшка, вели позвать его. Прямо сейчас.

Ольга Михайловна хорошо знала своего мужа. Что-то решил. В обычной жизни осторожный и осмотрительный, в ответственные моменты Степан Григорьевич становился быстрым, решительным, способным на самые дерзкие поступки. Иначе бы и не быть ему самым уважаемым купцом в Твери. Прям как в молодости. Огонь. За то и любила.

- Конечно, сейчас мигом пошлю.

«А ведь это вариант»- подумал Степан. Женить. Глядишь и образумится, в дело втянется. Жена-то, она всяко-разно о хозяйстве печется, нашепчет. А если как Олюшка говорит, а глаз у неё верный, девка не глупая, быстро на путь истинный поставит. Да и момент-то, получается, выходит подходящий. С боярским-то родом, пусть и опальным, породниться. Да и ссылка-то куда, в Устюг. Грех так говорить — потеха. Будет к теще на блины ездить, по основному, так сказать, купеческому делу.

Ванька зашел тихо и встал у порога, не проходя дальше в горницу.

- Звал, отец?

«Красавец» - подумал Степан. В красной атласной рубахе, подпоясанной кушаком. Кудри черные до плеч. А вымахал-то как. Как же быстро время летит. Давно ли за мамкину юбку держался. А сейчас — поди ж ты.

- Садись, Иван, разговор есть. Я так понимаю, что со своими разъездами самое главное-то чуть не пропустил. Да мать вот рассказала, что да как. От тебя хочу услышать, что у тебя с Марией, дочкой Василия Даниловича?

Ванька, смотревший прямо в глаза, можно даже сказать вызывающе, вмиг зарделся и глазки-то опустил. Не ожидал видать вот так с лету. Ан не чё, удар держит. Поднял взгляд. С духом собирается. Ну, давай, давай молви — так думалось Степану.

- Нравится мне она — как будто тетиву спустил, выпалил Ванька.

- И давно нравится?

- Давно.

- А чего молчал?

- А чего говорить-то. Знамо дело. Дочь боярская, какие уж здесь варианты.

- Ну, это ещё как сказать. Если сосватаю, возьмешь в жены?

- Возьму.

- А она-то не будет супротив?

- Не, она согласна — и улыбка Ваньки поползла аж до ушей.

- Ты, Ваня, раньше времени-то роток не разевай. Наверное, сам понимаешь, дело это не простое. Да ещё сейчас. Это я так тебя для порядка пока спрашиваю. А уж выгорит или нет, мне ещё пока не ведомо. Ты мне, Ваня, вот что скажи. Ты хоть понимаешь, что жизнь семьей, с женой, да детишки пойдут, это тебе не шаляй-валяй. Ответственность, однако. Готов ли плечики подставлять? Думал ли об этом?

- Думал отец. Руки-ноги есть — поднимусь.

- Руки-ноги. Вань, голова должна быть. В главную-то очередь. А уж потом — руки- ноги.

- Ну да, понятно.

- Погоди ты, понятно ему. Вот что я тебе скажу, сын. Настало время потихоньку меня в делах менять. Пока я живой да здоровый — подсказывать буду. А дело основное на твои плечи ляжет. Тяжело уж мне, как раньше, по миру мотаться.

- Это как?

- А так, Ваня. Если уж решил по-взрослому, значит все серьезно. Назвался груздем — полезай в кузов. А посему, к концу лета собирайся на север. Пойдешь через Вологду по Сухоне в Устюг. Пушниной закупаться, завместо меня. К октябрю закончишь все дела и быстро, быстро по воде до морозов обратно. Часть меха здесь, в Твери оставим, а с остальным тут же в Литву, в Киев отправишься. Сдашь меха, закупишься сукном да бакалеей. А уж потом домой. Надеюсь, к жене. Миловаться, да внуков мне с матерью строгать. Такая вот схема, Ваня.

- Да как же я смогу? Я ж никогда не бывал там

- Ничего не бойся. Капитал у нас есть. С тобой пойдет Пантелеймон. Будет пока присматривать, что да как, подсказывать. Он все знает. Со мной многократно ходил. Опять же и в Вологде, и в Устюге, и в Киеве — не на пустое место придешь. Письма дам к нужным людям. Твое дело — знакомиться, вникать, интерес семейный блюсти. Короче на ус мотать. Ну, а если во первой где и опростоволосишься, не страшно. За одного битого, двух не битых дают. Если с желанием да азартом делать — все получится.

- Все равно, страшновато как-то.

- Запомни, сын. Если хочешь встать на ноги. Под лежащего купца медовуха не течет. А мне и здесь, на складах, найдется чем заняться. Попробую тебе Марью сосватать, а ты дело примешь. Ну, так как, по рукам?

- По рукам, батя.

И они вдарили. Один — жилистой, корявой, с вздувшимися венами от лет и жизненных невзгод рукой. Другой — молодой, полной жизни и желания.

- Ну, все иди, иди, Ваня. Все остальное потом, потом. Тут теперь мой выход, надо покумекать, что да как. Да, мать покличь.

Ольга Михайловна не заставила себя долго ждать. Сердце материнское не обманешь. Ждала, когда позовут.

- Ну что, что Степан?

- Знаешь, мать, а ведь сына-то мы уже вырастили. Все. Взрослый муж наш Ванька.

- Да ладно тебе. Скажи, что сказал-то? Что порешили? Не томи.

- Иду сватать Марью.

- Да как же так, сразу-то. Ох, что делать-то?

- Так, мать, пока ничего не делать. Крыльями вот только не маши да успокойся. Ты мне лучше вот что скажи. Что люди-то говорят, сколько времени дали Василию Даниловичу на сборы?

- Дак вроде неделю говорят.

- Неделю говоришь. Неделю это хорошо. Глядишь и успеем.

- Да как же успеем, если всех его домашних тоже того, под выселение. И Марью значит тоже.

- Да есть у меня, Олюшка, одна мыслишка, глядишь что-нибудь и получится. Попытка не пытка, а спрос не беда. Но времени и вправду в обрез. Так что слушай меня внимательно. Я сейчас ходом иду к Василию Даниловичу. Поговорю, и если все срастется, по приходу уеду на заимку. Так что накажи прямо сейчас Пантелеймону, чтоб лошадей готовил. И пусть факела сделает, поедем по темну.

- Да куда ж на ночь глядя?

- Мать, так надо. Слушай дальше. Заночую на заимке, к утру вернусь. Распорядись, чтоб с рассветом баню затопили и приготовили кафтан, да сапоги выходные. Все запомнила?

- Всё, всё запомнила. Лошади, факела, с утра баню, кафтан, сапоги. А зачем на заимку-то?

- Надо, мать, надо.

Другого ответа Ольга Михайловна от мужа и не ожидала. Догадывалась, однако, что на заимке у Степана Григорьевича тайник. Куда ж купцу, да в наше время, без тайника. Однако ж промолчала. Меньше знаешь, лучше спишь. А мужу Ольга Михайловна доверяла. Если делает, значит нужно.

 

 

Василий Данилович.

 

На заднем дворе боярского дома, в самом дальнем углу стояла старая баня. Здесь, в окружении нескольких берёз, подальше от дворовой суеты, сидел на колодине боярин Василий Данилович Череда. Колодина, которую старый Митрич использовал для колки дров, была вся в щепках с остатками лежалого снега. Ничего этого боярин не замечал. Отрешенно от всего просто сидел. Сидел и крошил хлебный мякиш, скармливая его воробьям да синицам, собравшимся на нежданное угощение. Было уже далеко за полдень, но солнышко ещё цеплялось за горизонт, светило. Благостно, редкость для зимнего времени. Вот ведь твари божьи, все разные. Синицы, те поопасливей. Боятся близко к ногам подходить. Подлетит, схватит кусочек и тут же вон, подальше, поспокойнее. Воробьи, те ничего не боятся. Не сколько едят, сколько друг у дружки пытаются отобрать кусок побольше. Зачем? На всех ведь хватит. Характер. Хорошо вот так просто сидеть и смотреть. Смотреть за жизнь и ни о чем не думать. Отпустило сегодня. Уже несколько месяцев прошло после постыдного бегства князя Михаила Борисовича Тверского, и все это время Василий Данилович ждал своей участи. Ночи не спал. И вот, когда, казалось бы, все утряслось, забылось. Раз — и шапки нет. Хоть и говорят, что вовремя предать значит предвидеть. Не мог он так. Клятву на верность давал. Другие смогли, а он не смог. Теперь получай. Поделом тебе. Дождался. С утра пришли стрельцы с повелением явиться к наместнику. Под стражу не взяли, сам шел. Наместник, боярин Василий Федорович Образец-Добрынский, и передал волю Государя Московского. Лишить всех владений. Ссылка в Устюг с семейством. Имущество можно взять, что уместится на двух телегах. И что можно уместить на двух телегах боярину? Какие теперь две телеги, если дело всей жизни потеряно. Все потеряно. Пусто на душе стало. Вроде как убили. Особливо заметно это стало, когда шел обратно к дому. Вокруг пустота. Все встречные, завидев его, обходили стороной, загодя сворачивая в любую подвернувшуюся подворотню, как от чумного. Был боярин, да весь кончился.

Не слышно сзади подошел Митрич.

- Извиняюсь, Василий Данилович. Там это, к вам купец Дмитриев пожаловал. Принять просит.

- Степан Григорьевич? Ладно, зови.

- Так может это, того, в дом пройдете?

- Зови сюда. Теперь все равно.

            Немного погодя, на тропинке, ведущей к бане, появился купец. Постарел Степан Григорьевич, а ведь какой орел был - подумал боярин.

- Будь здоров, Василий Данилович! Примешь?

- Отпринимался уже. С чем пожаловал, Степан Григорьевич? А ли не знаешь, кто я теперь? А может, решил позлорадствовать?

- Побойся бога, с чистым сердцем я, по-соседски.

- С чистым сердцем говоришь. А молвы-то людской не боишься? Людишки-то все видят, донесут, осудят.

- Василий Данилыч, ты ж меня знаешь. Я свое давно отбоялся. А что там люди нашепчут, так у ведь у нас от сумы да тюрьмы не зарекаются.

- Ладно, ладно не серчай, Григорич. Извини, что не в доме. Не могу я там. Тёмно на душе. Садись вон лучше на бревнышко что ли. Сказывай, зачем пожаловал?

- По делу я к тебе, Василий Данилович.

- Какие у меня теперь могут быть дела?

- Если есть человек, дела всегда найдутся. На том свете отдохнем. Беду твою знаю. Ссылка в Устюг. Сочувствую. Если не сочтешь за дерзость, постараюсь, чем могу, помочь. Знаешь ведь, я в Устюге бывал почти каждый год. Знаю там все, что да как. Место там конечно не рай, но, поди, и там русские люди живут. Но дело у меня до тебя другое.

- И что за дело?

- Дети наши.

- Что дети?

- Сын у меня, Ванька. А у тебя старшая дочь, Мария

- Не понял. Ты чего, свататься что ли, пришел, Григорич?

- Да, Василий Данилович, свататься. Сохнет мой парень по твоей старшей. Слов нет, как сохнет. А тут вот такие дела. Что тут говорить. Мы страдаем за свои грехи, но дети-то. Их дело молодое — жить.

- Да ты в своем уме, Григорич? Какое сватовство. Я теперь нищий. В ссылку меня.

- Все понимаю, Василий Данилович. Вроде как, не ко времени это. Но ведь души молодые губить нельзя. Они-то ни в чем не виноваты. У них тоже годы идут. Расстанутся, зачерствеют. Время нельзя упускать. Дети-то наши, не чужие, поди.

- Дети и вправду наши. Озадачил ты меня. А ведь и вправду сейчас вспоминаю. Что-то часто я твоего Ивана видеть стал у нас. Вот ведь как бывает. С утра проснулся боярином, к полудню ты уже не боярин, а лишенец и под вывод в Устюг, а после полудни к тебе сосед сватается. Дурной сон какой-то. Не перебор ли, Григорич?

- Не перебор, Василий Данилович. Самое что не на есть время.

- Эх, Григорич. Хороший ты человек. И купец знатный. Но разве мог я представить ещё с полгода назад, что всерьез буду с тобой на такие темы говорить. Как ты думаешь?

- Думаю, не мог.

- Вот то-то и оно, что не мог. Хотя, тебе, Григорич, в любом случае спасибо. Я-то грешным делом решил, что у меня ничего не осталось. А выходит — нет. Семья, дети со мной. Их теперь поднимать надо. Не боярская забота, человечья. А все ж забота. Моя. Ох, прости господи мою душу грешную. Ладно, что ты там говоришь, Ванька сохнет? Взаправду у него, али как?

- А так, Василий Данилович. Допрос я ему учинил, с пристрастием. Люблю, говорит. Жить без неё не могу.

- А сам, что по этому поводу думаешь?

- Парень вырос. Женить пора. В этом году основные дела свои по разъездам, в Устюг в том числе, ему передаю. Жить своим умом будет. За приданым я не гонюсь, своего хватает. Если сговоримся породниться, приму Марию в семью как родную. Никто не обидит, слово мое крепкое. Да что я тебе говорю, Василий Данилович, ты ж меня знаешь.

- Знаю, Григорич. Спасибо. Будь кто другой, и разговаривать бы не стал. Да. Может, на сей момент, ты и прав. Лучше пары для Машуни и не сыскать. Они ж с детства вместе бегали. Да и то - правда, что пора на выданье. Однако ж, без её согласия, не обессудь, слова не дам.

- Оно и понятно, без её желания и разговору нет.

- Хотя, что тут мы тут с тобой размечтались. Я ж сейчас не в своей воле распоряжаться. С наместником московским придется решать. Без его согласия, ехать Марии в Устюг.

- С наместником, я думаю, что договорюсь.

- Ох и хитрый же ты, Степан Григорьевич. И со старым князем хорошо уживался, заказы его поднимал. И с московскими уже договорился.

- Без обид, Василий Данилович. Нам купцам, без уживчивости никак нельзя. Разотрут в миг. Как будто тебя и не было.

- И то - правда, разотрут. Давай, вставай, Степан Григорьевич. Пойдем в дом, стемнело уже. Мои там в себя прийти не могут, забились по углам. Сопли на кулак наматывают. А мы им сейчас новостей-то подкинем. Машеньку поспрошаем. Эх, Машунька, Машунька. Как же быстро годы летят. Да и перекусим, а то замерз что-то я. Ведь полдня здесь просидел. Да, и кстати, что ты там про Устюг-то говорил?

Часа через два, в полной темноте, вышел с боярского двора купец Степан Григорьевич Дмитриев и направился к своему дому. Вряд ли хоть кто-нибудь мог разглядеть на его лице довольную улыбку. Но она была. Верный Пантелеймон и две лошади под сёдлами, ждали у крыльца. Зайдя в дом, купец на ходу успел поговорить с супругой, поменял шубу на походный полушубок и отбыл. Ольга Михайловна, вышедшая проводить мужа на крыльцо, истово крестила его вслед, и ещё долго стояла, вглядываясь в темноту, где не было видно ничего.

 

 

Василий Федорович.

 

 

Вернувшись на утро, стылый, мерзлый, с сосульками на бороде, Степан Григорьевич со словами: «После, после», не стал разговаривать с женой. Хотя Ольга Михайловна, толком не спавшая всю ночь, сильно на это рассчитывала.

- Олюшка, давай сначала в баню схожу. Промерз до костей. Жди, за завтраком поговорим.

И только после бани, распарившийся и раздобревший, налегая на пироги, поведал ей о перипетиях прошедшего дня и ночи. О том, как сговорились с Василием Даниловичем. Как, приняв по стаканчику на грудь, разговорили смущенную от неожиданности Машеньку. Красавица девка. Эх, будь я моложе, дальше не успел продолжить, пришлось уворачиваться от гнева Ольги Михайловны. Ну, так это ж так, для огонька. Давно уж прошли те времена, когда Степан Григорьевич заглядывался на женский пол. О том, как в ночи добрались до заимки. До смерти перепугал семью сторожа, жившего там круглогодично и присматривавшего за пасекой и хозяйством. И только выслушав до конца рассказ Степана Григорьевича, Ольга Михайловна вступила в разговор:

- Ну а сейчас-то что, Степушка?

- А сейчас мать, надо идти на поклон к наместнику, Василию Федоровичу. Потому как, без его одобрения, быть Марии в Устюге. Сколько домочадцев отправится с Василием Даниловичем в Устюг, решать ему.

- А как же ты его умаслишь? Чужой ведь он для Твери.

- Есть у меня к нему подход, на это надеюсь.

- А не боишься гнев-то на себя навести?

- Нет, не боюсь. Это когда по осени я впервой к нему явился. Тогда да. Боялся.

Прошло уж несколько месяцев с той поры, как князь Михаил Борисович Тверской бежал и Тверь открыла ворота московскому царю. А как будто это было вчера. Страху было много. Не верили тверичи москвичам. Ждали худа. Молились о заступничестве. Но заступиться за них было некому. Да и страхи, как оказалось, были напрасными. Московский царь Иван не стал смертоубийствовать, не отдал город на разграбление. Мародерства не допустил. А ведь ждали этого. Ну да вроде обошлось. А там, глядишь, настало время запускать жизнь по-новому. С новой властью.  С новым порядком. А каков будет то этот порядок? Собрались купцы тверские, да выбрали трех знатных мужей послами к новому наместнику московскому. А Степану Григорьевичу доверили возглавлять то представительство и разговор вести. Тогда сильно переживал. Как оно все выйдет? Прибыли на бывший княжеский двор, занятый новой властью, приема добились. Много тогда чего передумал. Ожидал увидеть воеводу могучего, в боях закаленного, в кольчуге да латах боевых. Седовласого, да со шрамами. А предстал перед нами муж не старый. Без всяких там шрамов да кольчуг. Василий Федорович Образец-Добрынский, воин, наверное, был опытный, но во первой был щеголь. Двести лет спустя, таких называли — франт. С лица чистый да гладкий. Усики и бородка аккуратно ухожены. Волосы на голове разложены четким пробором. Кафтан, опять же, не нашего, не русского покроя, сидел на нем как влитой. Сапоги мягкой кожи, на загляденье. И даже ногти, ногти на руках были аккуратно подстрижены. И перстни. Степан Григорьевич сразу обратил на них внимание. Профессиональный взгляд что ли. Четыре перстня на руках, по два на каждой. На правой руке был перстень с красно-вишневым камнем. Карбункул (устаревшее название красных прозрачных камней, обычно группы граната), отметил про себя Степан Григорьевич. Хорош, нечего сказать. Такие камни он часто встречал у новгородских купцов, которые привозили их из варяжских земель, в основном от шведов. Второй перстень был безкаменный. Филигранная печатка с вензелями. Фамильный наверняка, подумал Степан Григорьевич. На левой руке были перстни попроще. Один красивый, изящный, но вставка из недорогого агата. Другой с аметистом. Цветом хорош, крупный. Однако трещинка по камню у основания была видна даже с такого немалого расстояния. Камни любит. Причем крупные камни. Но в средствах, видимо, ограничен. Либо жаден, либо и то и другое. Не самые богатые камни. Хотя карбункул знатный. Между тем все эти заметки Степан Григорьевич делал походя, рассуждая вслух о делах купечества тверского. О пошлинах, разрешениях, ярмарках и других деловых устроительствах. Догадки его полностью подтвердились, когда уже после приема и получения разрешений на торговлю, собрались они удаляться восвояси. Тут Василий Федорович попросил его одного задержаться. И состоялся между ними такой разговор:

- Что, Степан Григорьевич, не боишься теперича здесь стоять?

- А должен? Грехов моих перед Вами, Василий Федорович, никаких нету.

- Дерзок. Я ведь знаю. Справку-то навел. С прежним князем ты близок был. Заказы его выполнял.

- Это было. Чего тут скрывать, все знают. Да как не выполнять? Князь таки. Попробуй не выполни. Мигом башки лишат.

- Тоже верно. За честный ответ ценю. Не побоялся признать. А что заказывал князь?

- С севера приеду — меха лучшие брал. С Литвы вернусь — ткани. Иногда особые поручительства были.

- И какие?

- Бывало, заказывал камешки разные. Мастеровые люди в Твери не переводились, но вставок каменных, драгоценных, окромя жемчуга в городе не сыскать.

- И что, привозил?

- Как не привозить. Привозил. И смарагды, и яхонты и вот карбункулы, схожие с тем, что у Вас на правой руке. Всякое бывало.

- Ишь ты, заметил мой любимый карбункул. А что, сейчас-то, нет у тебя каменьев каких знатных? Есть у меня интерес. Не обижу.

- Сейчас нет. Но если в Твери что-либо появится интересное из камешков, мимо меня не пройдет. Могу дать знать, Василий Федорович.

- Да уж, будь добр, дай знать. Люблю я это дело, знаешь ли.

На том и расстались. Довольные. Каждый со своей стороны по-особому. Вся надежда купца на благополучный исход дела строилась на том разговоре. Должно выгореть. Видел он, как у наместника глаза загорались, когда карбункул крутил. Должно.

- Знаешь, мать, принеси-ка мне полушубок мой. Он там в передней. Не сочти за труд. Сходи сама. Не надо никого просить.

- Ну, вот он, только грязный какой. Давай велю почистить.

- Погодь, погодь.

Купец взял полушубок, вывернул левый борт наружу и стал расстегивать булавку, закрывающую внутренний карман. Расстегнув, достал малюсенький кожаный мешочек, и положил на стол.

- А что это у тебя, Степан?

- Это, Олюшка, - судьба Ванькина.

- Камень, что ли, какой?

- Камень, мать, и ой какой непростой.

- А дай поглядеть-то камушек.

- Не, мать, не обессудь. Сам не смотрю и тебе не дам. Хитрый камень, сглазу боюсь. Лучше нам смертным поменьше соблазну иметь. Здоровее будем. А вот службу, надеюсь, он сослужит. Не нашего это поля ягоды, Олюшка. Не надо оно тебе. Ты у меня и так самая красивая. Давай лучше, Олюшка, кафтан да сапоги. Пора идти на поклон к Василию Федоровичу.

Была, конечно, опаска, что не примет Василий Федорович. Все-таки не просто боярин, наместник Тверской. Почитай - как князь. Но нет. Повезло. Принял. И не в зале приемов, а на домашней стороне. В столовой, за трапезой. Почти по-свойски, что было расценено купцом как хороший знак.

- С чем пожаловал, купец?

- Доброго здравия, Василий Федорович!

- И ты будь здоров! Так что у тебя, Степан Григорьевич? Говори сразу суть, время нет.

- Да я вот тут, Василий Федорович, помятуя наш разговор, камешок показать принес.

Камешок — глаза у наместника вспыхнули огоньком — камешок, это интересно.

- Ну, давай показывай свой камешок.

Купец достал из-под шубы кожаный мешочек и положил на край стола.

- Ну, что ты там, что я бегать буду? Подойди ближе, вон садись на лавку. Давай, показывай, что принес.

- Спасибо, благодарствую.

Купец подобрал лежавший на столе мешочек. Прошел к другому краю стола, где во главе сидел наместник. Сел на лавку, недалеко, сбоку. И протянул ему принесенное. Василий Федорович отложил трапезу, вытер руки лежавшим полотенцем и аккуратненько стал развязывать тесемку на мешочке. Развязав, перевернул и вытряхнул на ладонь содержимое. То был камень. Размером с ноготь указательного пальца по лицевой стороне и на треть меньше по высоте. Обработан в виде полусферы, кабошоном. Цветом не совсем понятный. Вроде как зеленоватый, но желтый оттенок, да с медовым отливом, тоже есть. А с другой стороны глянешь, вроде бы как, почти серый.

- Хм.

Удивленно буркнул наместник и поднялся из-за стола с намерением подойти к окошку. Взгляд при этом с камня не сводил. Подошел. Протянул руку с камнем ближе к свету. А пальцем другой руки стал тихонько камешок крутить. И увидел он, как по камню побежала серая полоса, от одного края к другому. В другую сторону качнул, полоса побежала обратно. Перестал крутить — полоса замерла по центру. При этом, с одной стороны от полосы камень зеленый, а с другой вроде как желтоватый такой с молоком. Ещё раз качнул, опять полоска побежала.

- Чудеса. Сколько разных каменьев видал, но что б такого! Не видал. Удивил ты меня, Степан Григорьевич. Прям скажу — удивил. Откуда сей камешок и как называется этот красавец?

- Камень этот из Индии. За игру свою неповторимую и редкость, стоит в первом ряду среди самых знатных камней. Зовется сей камень — Вайдуриам (устаревшее название цимофана). А иногда называется — Глаз кошки.

- Уж не разыгрываешь ли ты меня, Степан Григорьевич? Из Индии. У нас, почитай, ни кто и страны-то такой, Индия, не слыхивал.

- Нет, Василий Федорович, не разыгрываю. Не молод я уже шутки такие шутковать. Как есть, из Индии.

- Уж не хочешь ли ты мне сказать, что в Индии бывал?

- Чего не было, того не было. Не бывал. Но знавал человека, который туда хаживал.

- И кто же он?

- То длинная история, рассказать могу. Еже ли время позволяет.

- Время да. Времени мало. А, да ничего — подождут. Рассказывай.

- Дозволь тогда шубу снять, история та долгая.

- Валяй.

- Началась та история почитай так лет двадцать тому назад. Молодой я еще тогда был. Только семьей обзавелся. Был у нас в Твери, в ту пору, отчаянный купец - Афанасий Никитин. Ну, чисто сорвиголова. Самые невероятные затеи устраивал. И надумал он тогда поход устроить по Волге до самого моря и далее до Персии. Народ в ту задумку его не очень-то и верил, но зная его как фартового, нашлось много желающих его поддержать. Кто с ним сам в поход собрался, а кто деньгами да товаром ссудил. Ушел он вниз по Волге на нескольких ладьях с товаром, да и сгинут. Пропал, короче, совсем. Только опосля слух пошел, что татары караван сей пограбили и купцов наших поубивали. Погоревал люд тверской тогда. Кто деньги да товар ему в долг давали, списали убытки. Постепенно все и забылось.

- А при чем тут вайдуриам?

- Слушай Василий Федорович. Это только присказка. История еще впереди. Я в те годы тоже горяч был. Мало чего боялся. Мотался много где, пока не определился с выгодным делом. Теперь-то чего уж скрывать, и так все знают. Стал я пушнину с севера, с Устюга выкупать. Частью сюда в Тверь, но основную часть увозил в Литву, в Киев. Много лет туда ездил. Дружбу с киевскими купцами завел. Особливым товарищем стал мне Григорий Жук. Много чего мы с ним повидали. И вот двенадцать лет назад, когда я в очередной раз заявился в Киев, Григорий мне предложил составить ему компанию купеческую. Скатиться по Днепру до Каффы генуэзской, товар там сдать, да закупиться. Выгодное, мол, дело. Для них-то этот маршрут хорошо известен был, а мне впервой. Подумал я чуток, да и согласился. Один раз живем, другого случая могло больше и не представиться. Кстати, так оно и получилось. В такую даль меня судьба ни разу более не забрасывала. Много чего диковинного и необычного повидал я в Каффе. Отдельный разговор можно устраивать. Но да суть не в этом. Все торговые дела сделали мы в том городе успешно. И товар сдали прибыльно и закупки получились выгодные. А только когда мы, уже было, собрались в обратный путь, повстречал я диковинного чудака. Почти оборванец. Вцепился в меня как клещ и несет всякую белиберду. И самое интересное, по-русски, по имени меня величает. Присмотрелся я и вспомнил его. Пропащий наш — Афанасий Никитин. Как его узнал, он в плач, трясется весь, умоляет о помощи. Ну, время чуток еще было, отмыл, накормил я его. Привел, так сказать, в человеческий вид. И поведал он мне свою историю. Как караван их разбили, как счастливо спасся, скитался. Затем попал в Персию, а уж после оказался в Индии. С его слов, много лет провел он в той земле, лишений много претерпел. А сейчас, мол, ищет возможности вернуться на родину. А только пустым ему на Русь возвращаться никак нельзя. Должники разорвут. И правильно сделают. Многим он должен остался. Взмолился Афанасий ссудить его хоть малыми деньгами, что б значит товаром здесь закупиться.

- И что, ты дал ему денег?

- Просто так не дал бы. Залог он мне предложил. Это говорит все, что у меня осталось. С тем, мол, условием, что, когда в Тверь вернется, выкупит у меня его с процентами.

- И что за залог?

- Да вот он, у тебя в руке — вайдуриам.

- И ты за один камешок ссудил его деньгами? После того как он всей Твери должен.

- Да. Ссудил. Дал немного денег. Что осталось от своих закупок. Причины нашлись.

- Интересно какие?

- Во-первых, конечно, пожалел. Понимал по-христиански, что ни кто ему больше здесь не поможет. Какой ни есть, а все же русский человек, наш. Во-вторых, залоговый камешок. Нельзя сказать, что я большой знаток в делах каменных, но кое-что повидать пришлось. Разных видел каменьев. Покупать и продавать приходилось неоднократно. Глаз у меня на них набитый. Так вот, вайдуриам на Руси я не видал ни разу. А видел один раз, в той же Каффе.

- Небось продавал кто за цену большую.

- Нет, ни кто в Каффе такой камень не продавал. Хотя лавок каменных, да с украшениями в том городе, как ни где, много. И разных каменьев там драгоценных превеликое множество, а вот вайдуриама среди них не было. Видел я такой камень один раз в перстне на руке самого Генуэзского Консула. Есть в Каффе одно правило. Когда приезжают в город купцы из дальних стран, прежде чем торговать, должны предстать перед Консулом. Он, значит, с ними говорит, пошлину назначает, а уж потом можешь дела делать. Вот на такой встрече я и усмотрел вайдуриам. Сильно запомнился, необычный уж очень. А тут Афанасий этот, да с таким же камнем. Даже лучше. Не устоял я и взял залог.

- Да, интересная история получается. А что ж ты мне камень сей предлагаешь, а вдруг вернется этот твой Афанасий.

- Нет. Теперича уж точно не вернется. Где-то год спустя после нашей встречи в Каффе, по дороге на Русь, под Смоленском, представился Афанасий Никитин. Царствие ему небесное. Так вот.

- И все это время камень у тебя был?

- У меня. Где ж ещё ему быть.

- А что не продал кому?

- Не сильно-то этот камешок кому продать можно. Да и нужды не было. Ждал своего часа.

- А сейчас что предлагаешь, аль нужда появилась?

- Ну, можно сказать, что и нужда.

- Камень твой мне нравится, а уж история — хоть книгу пиши. А только много денег за него я не дам.

- Так денег и не прошу, Василий Федорович.

- Вот как. А что же ты хочешь?

- Челом бью. Дозволения Вашего, Василий Федорович.

- Говори, посмотрю, что можно сделать.

- Сына хочу женить.

- И в чем проблема? Жени. Твоя воля. Я-то тут при чем.

- В том-то и дело, что возлюбленная его, Мария, - дочь боярина Череды. Василия Даниловича. Коему под вывод в Устюг, с домочадцами.

- Ах вот оно что. Дочь Череды.

- Да, старшая.

- Понятно.

- Милости прошу для сына. Оставь ему Марию. Извелся весь. Не губи молодых.

- И это все?

- Все, Василий Федорович.

- И камень у меня оставишь?

- Оставлю.

- Ну что ж, дети за отца не ответчики. Пускай она будет не Мария Череда, а Мария Дмитриева. Жени сына.

Купец упал в ноги наместнику.

- Спасибо, спасибо, отец родной.

- Ну, ну, Степан Григорьевич, хватит. Поднимайся, поднимайся. Я еще не закончил. Условие одно у меня все же есть.

- Да, да, Василий Федорович.

- Марию оставлю, но свадьбы не будет. Да и какая сейчас боярину свадьба? Венчаются пускай тотчас же, немедля. Понял?

- Понял, Василий Федорович. Понял. Спасибо. Дай Бог тебе здоровья.

- Ну, это само собой. Ну, все иди, иди Степан Григорьевич. Да, если камешок какой интересный будет — приноси. Да, и шубу, шубу забери.

И купец ушел. Счастливый, довольный. Быстрей к дому, с хорошими новостями. А наместник снова раскрыл мешочек и стал любоваться камешком: «А хороший день сегодня случился»!

 

 

                                                      Москва. 18 декабря 2020 г.

Купить цимофан